Александр Мирер. Дом скитальцев -
26 >
Севка сердился потому, что Машка по-прежнему его не стеснялась, словно
все осталось, как год назад. Это было новое, взрослое спокойствие. Машка его
достигла, а Севка - нет.
- Да причешешься по дороге, копуша! - зашипел он в окно, и Машка
покорно вылезла.
В одной руке она держала большую расческу, в другой - теннисный мяч.
Севка протянул руку, но она сказала: "Прочь, презренный раб!" - и спрыгнула
на землю. Скворцы опять завопили про воров, и к ним присоединились
скворчата.
Этих скворчат прошлой осенью и в помине не было. Смешно.
Севка потрогал мяч и убедился, что это именно мяч и что руки у Машки
еще горячие со сна. Стало тепло. Они побежали в калитку и мимо колодца. На
лосеровской террасе еще пили чай и тихо, гнусаво завывал радиоприемник.
Машка пробормотала: "М-му-зыканты...", подпрыгнула и запулила мячом -
раздалось звонкое ба-м-м, и сразу контральтовый женский взвизг. Лосериха не
зря была женой известного режиссера. Она визжала, как очень важная дама.
Добежав до конца просеки, Машка остановилась и воткнула расческу в
волосы, как перо. Волосы были такие густые, что Севка дразнил ее
Медузой-Горгоной.
- Кажется, я попала в самовар, - равнодушно сказала Машка.
- Это было нужно? Люди сидят, чай пьют...
- У меня - переходный возраст, - сказала Машка.
- Они узнают мяч, ты учти. Я вчера написал на нем кое-что.
Машка хихикнула. Севка проворчал:
- Объективные причины... Третий год слышу про этот возраст.
- Я такая, - сказала Машка и скрипнула расческой в волосах. - Что ты
написал на мяче?
- Узнаешь. Точно тебе говорю.
- Что-нибудь хулиганское? - с надеждой спросила Машка. - Тогда ничего.
Я же - пай-девочка.
- "Машета - мазила", вот это я написал.